2 апреля 2026
Сын говорит: «Как задолбала эта русская война»
Елена (имя изменено) — мама 12-летнего мальчика с расстройством аутического спектра (РАС). В апреле 2022 года они вынуждены были уехать из Бердянска в более безопасное на тот момент Запорожье. Елене пришлось заново выстраивать свою жизнь. Сейчас она работает начальницей отдела кадров и одна содержит семью — сына и маму-пенсионерку. На донаты «Теплого сбора» мы купили Елене зарядную станцию, зимнюю обувь, куртку для ребенка и пауэрбанк.
До трёх лет врачи [мне про сына] говорили: «Это мальчик, они позже начинают говорить. Это норма». А тут уже ребенку четыре, а он не говорит. Я решилась пойти к психиатру и нам поставили этот диагноз. Я увидела страшные для себя буквы — РАС. Сначала вообще не понимала — как? У меня высшее образование, у моих родителей высшее образование, у родителей мужа, у него. Мы не пьём, не курим. Ребёнок долгожданный, единственный. Мы вообще не могли понять, почему так. Почему именно мы? Не знаю, ответов нет.
Мне было очень тяжело это принять. Ну, муж вообще не справился. Начались постоянные скандалы, он поднял руку на ребёнка. Это было неприемлемо для меня. В итоге мы развелись в двадцатом году, и я из Запорожья уехала к родителям в Бердянск.
И обычным детям в таких ситуациях очень сложно, а когда ребёнок с диагнозом, то ты даже не знаешь, как поступать в этот момент. Ему было непонятно, почему мы уехали к дедушке, бабушке, где папа. Но, к сожалению, с начала полномасштабной войны пришлось [снова] переехать.
Мы выехали двадцатого апреля 2022 года, потому что начали ходить по дворам, по-моему, вагнеровцы. Искали оружие, в телефонах начали рыться. Когда смотришь, что к тебе в дом заходят вооруженные солдаты, поседеть можно.
Сын задавал вопрос: «Мама, почему они нас хотят убить? Что я им сделал плохого?» У меня слезы на глазах наворачивались. Я пыталась объяснить доступным ему языком. Он понимает, что такое президент, и я говорю: «Наши президенты поссорились. А когда ссорятся взрослые люди, главы государства, страдают вот такие люди, как мы, такие детки, как ты».
Мы ехали трое суток. Нас на блокпостах так кошмарили! Мужчин, которые были в автобусе, раздевали до трусов, рылись в одежде, в документах. К нам, к женщинам, приставали. Хотя, ну, какие мы там уже были на третьи сутки — немытые, апрель месяц, жарко, днём припекало. Фу, короче. Как вспомнишь, так вздрогнешь.
На третьи сутки у нас ни еды, ни воды не было. Губы пересохли от того, что просто хочется пить. Последнее, естественно, ты отдавал ребёнку. Это был просто ад.
Мы когда проезжали посты, я очень боялась, чтобы сын ничего не ляпнул провокационного. К сожалению, у него нет такого, что я должен подумать, прежде чем выскажу своё мнение. Что думает, то и говорит. Как мне объяснить солдатам, что такое РАС? Я пару даже прикрывала ему рот и просила шепотом: «Молчи, молчи». Руки у меня трястись перестали на пятые сутки. Морально я отходила ещё дольше.
Мы приехали в Запорожье, нас сразу поселили в садик какой-то. Мы там пробыли четыре дня, нам потом предложили общежитие. Сбережения у меня на тот момент ещё были неплохие, я решила снять квартиру. Некоторое время работала удалённо, но потом компания решила закрыться и встал вопрос о поиске работы. Теперь езжу в соседний город. По профилю очень тяжело найти работу, чтобы более-менее был нормальный оклад.
Из-за того, что я [раньше] жила в Запорожье, мне морально было проще. Я знала куда пойти, где что найти, тут остались друзья, бывшие коллеги. Чувствовалась поддержка. Я, наверное, поэтому и не уехала за границу, потому что понимала: там я буду совсем одна.
Сын поздно начал говорить у нас, практически в 5 лет. Думали, вообще не будет разговаривать в силу диагноза. Слава богу, прогресс пошёл. Когда опять этот переезд, эти взрывы, ребёнок [снова] закрылся в себе. Были проблемы с социализацией. Все эти годы мы с учителями пытались наладить адаптацию в социуме. И вот, когда всё начало получаться, тут такое случилось, и ты видишь обратный результат. Это очень страшно.
Я подала документы в школу в Запорожье, у них есть инклюзивный класс. Школа была онлайн. С ним [на видеоуроках] нужно постоянно было сидеть, потому что вроде он смотрит, ты отворачиваешься, — он уже чем-то другим занимается. Мне помогает мама, она полностью занимается ребёнком.
Потом у нас начался формат — неделю они учатся онлайн, а неделю оффлайн. Было сложно поначалу. Когда ребёнок с таким диагнозом живёт по режиму, для него это входит в норму. И после того, как длительный период он был онлайн, то когда выводишь его куда-то в люди, он как дикарёныш какой-то. Его что-то спрашивают, он глазки закатил, в небо смотрит. И ты думаешь: «Господи, у ребёнка пошёл откат».
Но все равно, это лучший формат, чем когда они просто сидят в телефонах, планшетах. У сына зрение теперь ухудшается. В этом году купила уже ноутбук.
Естественно, я руки не опускаю, мы постоянно занимаемся: он считает, пишет под диктовку, запоминает большие объёмы текста. Скорее всего, у него фотографическая память. Ему стоит три раза прочитать текст, он закрывает книжку и рассказывает этот стих. Мультики смотрит на английском языке с субтитрами, ему он даётся легко. Но почему-то, когда я с ним говорю на украинском языке, вообще ноль.
Хотя я перешла на украинский язык, и мама у меня говорит на украинском, ребёнок понимает нас через слово, и уже навряд ли он перейдёт на этот язык. [Школьные] книжки у нас на украинском, но учителя, спасибо большое, переводят на русский язык задания, и дети так учатся. Но это незаконно, они берут на себя риски. Не дай боже какая-то ненормальная мамашка куда-то там обратится.
Когда на 10 дней мы поехали на запад Украины, в Черновицкую область, там, скажем так, была немножко травля, что ребёнок говорит на русском. Он всё равно отличается от других деток, а тут ещё не может понять, что от него хотят. Я приняла решение, что пусть лучше я буду под ракетами, но в своём регионе, где моему ребёнку будет более комфортно.
Сын отстраненный, не контактирует с новыми детками. В классе общается в силу привычки, они друг друга видят долгий период, у них есть контакт. Мы ездили в Днепр, в McDonald's, он говорит: «Мама, мне понравилась девочка, я хочу пойти познакомиться». Я говорю: «Ну пойди познакомься». — «А как знакомиться?» Он даже не знает, как познакомиться. Я первый раз с этим столкнулась, ему только 12. Как это будет во взрослой жизни, в моей голове пока не складывается.
Страшно представить, что будет, когда он вырастет и начнётся половое развитие. Мне бы хотелось пообщаться с мамой, у которой ребёнок [с РАС] уже старше 18 лет. Очень важно понять на примере аналогичного диагноза, как они справились с этим всем.
Хорошо, что этот ребёнок достался мне, а не какой-то другой маме, которая не такая сильная морально, как я. Просыпаюсь утром, умылась, смотрю в зеркало и говорю: «Я справлюсь, у меня всё получится». Может, это самоуспокоение, но мне помогает.
Я знаю, что я сильная. У меня есть мои два крыла — мои папа и мама. Так получилось, что папа с нами не захотел выезжать. Как он выразился: «Я не хочу быть бомжом на старости лет. Тут у меня дом, своя земля, две машины».
В Подмосковье остается папин брат. Он вообще отсюда, из Запорожской области. Я говорю: «Ты пойми, они дома жилые бомбят». Он говорит: «Да ну, не может быть». Я ему записываю видео, он говорит: «Ты очень хорошо владеешь монтажом». Ну о чём можно дальше разговаривать? Я не хочу оскорблять людей, мне проще было перестать общаться.
С крёстной я [тоже] решила не общаться. Она всегда ездила в Россию на заработки, и сказала: «Наконец-то Россия пришла ко мне домой». Она живёт в Бердянске сейчас, её всё устраивает.
У меня подруга [из России], с которой я познакомилась ещё давно, когда-то в Турции отдыхали. Мы до сих пор общаемся. У неё нет этого маразма в отличие от моих родственников. Человек адекватно смотрит на происходящую ситуацию и максимально пытается поддержать.
Скорее всего, нам придётся двигаться дальше, потому что ситуация в Запорожье становится хуже, фронт всё близится и близится. Когда сидим в коридоре по ночам, сын говорит: «Как задолбала эта русская война». — «Сынок, осталось немножко потерпеть». — «А сколько ещё терпеть?» У меня нет ответа.
Куда выезжать, не знаю. Я понимаю, что будет сложно с адаптацией, если мы куда-то переедем. Харьков, Днепр, Одесса как и мы страдаем. Заграницу я не рассматривала, не представляю, как я смогу там вытащить нас троих финансово.
Записала Анна Павлова
Подпишитесь на «Давайте»
Каждый месяц помогаем мирным жителям Украины получать медицинскую помощь, восстанавливать разрушенное имущество и эвакуироваться из зоны боевых действий — все это благодаря тем, кто подписался на ежемесячное пожертвование.


