4 ноября 2026
Мы сидели до последнего. У меня начала ехать крыша.
Жительница Покровска смогла вывезти детей из-под обстрелов несмотря на протесты мужа. Его не стало через десять дней
Юлия Олейник всю жизнь жила в Покровске в Донецкой области. Там окончила школу, вышла замуж, родила двоих сыновей. Семья Олейник продолжала жить в Покровске несмотря на начавшуюся в 2014 году войну и боевые действия в Донецкой и Луганской областях. В 2022 году, после начала полномасштабной войны, они все-таки выехали, но вскоре вернулись обратно в Покровск. Осенью прошлого года, когда на эвакуации начали настаивать местные власти, Юлия задумалась о том, чтобы вывезти детей из-под обстрелов, но муж отказывался выезжать с семьей, а оставлять его одного девушка не хотела. 1 января этого года она все же решилась на эвакуацию с сыновьями. Сейчас они живут в Днепре в шелтере фонда Children New Generation, которому мы помогаем в рамках «Давайте».
[В 2014 году] мы переживали, что в Крыму началась война. В 2017–18 уже [и в нашем регионе] были боевые действия, но так сильно, конечно, не касалось, как в 2022 году. [Поэтому] мы с мужем взяли кредит и начали обустраивать веранду.
Когда началась [полномасштабная] война, у всех была паника и все старались уехать. Мы тоже в 2022 году были в эвакуации — уезжали в Киевскую область с семьей. Какое-то время жили у родственников. [До полномасштабной войны] у нас много было в городе переселенцев, которые уезжали от войны из Донецка, с Авдеевки. А я никогда не думала, что буду переселенкой. Думала, меня никогда не затронет.
Потом мужу предложили работу [на шахте «Краснолиманская», в 12 км от Покровска]. Мы боялись ехать назад в Покровск, но [в Киевской области] не могли работу найти. Когда приехали, все надо было заново обустроить, перемыть, огород посадить. И мы начали новую жизнь.
Я тоже устроилась на эту шахту — работала исполняющей обязанности бухгалтера. Почти все [в моей семье] работали там: мой свекор, моя свекровь, муж.
[Спустя какое-то время] наша шахта закрылась. Было трудное время, не было денег. Мы выживали. В помощи денежной отказывали, я не знаю, почему. Было обидно. Муж только в ноябре-декабре [2024 года] нашел подработку.
Мы ели гуманитарку: овсянку, тушенку. Конечно, старались что-то детям вкусненькое дать: я постоянно какие-то меню придумывала. Хлеб пекла, чтобы не покупать, постоянно пекла детям какие-то вкусняшки, чтобы не покупать сладкое. С овсянки пыталась придумать пряники, печеньки.
В октябре [2024 года] у ребенка день рождения должно было быть. Я хотела сдать свои обручальные кольца в ломбард, чтобы устроить ребенку праздник, хоть фруктов купить. Но уже ломбарды не работали, все было пустое. Город вымер.
Я, конечно, мужу предлагала поехать работать на шахту в Кривой Рог. Он не принимал все близко к сердцу. Думал, что это все пройдет.
Муж не хотел уезжать, не хотел, чтобы я уезжала. Он не мог осознать, что оставит дом родительский, бабушку, оставит то, что купил своим трудом. Мы купили с ним мебель кухонную, ремонт понаделывали, беседку начали строить в августе [2024 года]. Стреляют — а мы строимся.
Прилеты были рядом, у его друга дом сложился пополам. А он все говорил, что это пройдет и мы будем жить здесь. Говорил, что мы — крепкая семья, мы справимся. И нельзя друг друга покидать: «Если мы будем раздельно, я без вас не смогу прожить».
Когда началась эвакуация детей из Мирнограда, Селидова, это коснулось и нас. Начала приезжать полиция, они просили эвакуировать детей в безопасное место. Я им говорила, что [в эвакуации] не могу жилье детям предоставить и себе, так как не было финансовой поддержки. На предприятии у нас заработную плату задерживали. Мне по сей день должны деньги с шахты.
В декабре, когда начали брать Шевченко (поселок в 7 км от Покровска — ред.), ворвались в дом украинские военные, наша полиция. Они просили побеспокоиться о детях. Дети были напуганы, они боялись «дядей с автоматами», говорили, что нас скоро убьют. Я пыталась детей успокоить, говорила, что дядя полицейский получил автомат на службе и должен всегда быть с автоматом. Но это было ужасно.
Полицейские говорили: «Вы просто приготовьте сумки, пусть будут». Рассказали, что есть шелтер, можно там какое-то время [бесплатно] пожить. Я собрала сумки.
Я говорила мужу, что не хочу, чтобы дети сидели в подвалах, в темноте без обучения, без связи, без общения. Они, можно сказать, с мая никуда не выходили. Он не хотел меня слушать, стоял на своем и говорил, что еще не время. Не сильно был доволен, что дети просят выехать. Но я ему тоже сумку собрала.
Его брат, который сейчас в Покровске, тоже не хотел, чтобы я уезжала: «Стреляют везде, везде громко. От войны не убежишь, от судьбы не скроешься».
Мы сидели до последнего. У меня начала ехать крыша. Нет связи, нет света с сентября. Мы закрывали шторы, окна закрывали покрывалами. Боялись, потому что летали дроны. Ты находишься в четырех стенах, как в тюрьме. Но когда я последний раз сидела в подвале, я решила, что вывезу детей.
У детей был альбом [для рисования]. Я взяла этот альбом и начала листать. Никаких машинок, солнышек, радуги — только танки, солдаты, пушки.
31 декабря [2024 года] мы отметили вместе. Ужин был: салат оливье и картошка с гуляшом. Это был, как говорится, шик. Потому что было не до праздника. Потом муж поехал на работу и мы больше не виделись.
1 января я решила, что надо ехать. Я хотела, чтобы дети жили, а не сидели в подвале. Дети были очень довольны, что мы уезжаем. Они так обрадовались!
Я позвонила волонтерам — они приехали, меня забрали. На следующий день муж мне позвонил, спросил: «А где вы?» Я говорю: «Мы уехали. Дети довольны, что они здесь в покое, без всяких раздражающих звуков. Сейчас в телеграме пришлю фото». Он не хотел ничего слушать, не хотел со мной разговаривать.
Мы здесь [в шелтере] без него были почти 10 дней. Дети скучали по папе. Я говорила, что папа приедет. Я была уверена [в этом].
[Он] хотел, чтобы мы приехали, а когда начались большие бои в Покровске, сказал, что приезжать не нужно: «Я ничего не ем. Мне одиноко на душе, вы меня бросили». Не ел, что я ему наготовила на Новый год, ничего не тронул.
Я себе места не находила, плакала постоянно. Я была готова сорваться и бежать за ним туда, но понимала, что здесь дети. Кому я детей оставлю? Да и меня не отпустили, сказали, что там уже небезопасно: «Тебе ехать нельзя. Если хочешь, мы его привезем».
В тот день волонтеры ехать за ним побоялись — там были большие прилеты. Поехали на следующий день. А прилеты были на моей улице уже.
У мужа было истощение организма, не было сил. Он вышел [к волонтерам] никакой, уже не понимал, куда он идет. Он выпивал, у него был цирроз печени. Мне, конечно, это неприятно говорить.
Его привезли в Павлоград, надо было его пересадить в машину, которая везет в шелтер, где я нахожусь. Ему сказали, надо в больничку, потому что ему очень нехорошо. Он был желто-коричнево-зеленого цвета.
В пятницу это случилось, в субботу он умер. Я не могла долго осознать, что это правда с моим мужем случилось, и что я больше не увижу его, такого веселого и красивого. Жизнь закончилась в 38 лет.
26 января у нас годовщина свадьбы была бы, 12 лет. Нас война разлучила. Иногда просыпаюсь ночью и смотрю фотографии, думаю о нем. Плачу, но понимаю, что я его уже никак не верну.
Я любила его, какие могут быть обиды? Больно, конечно, было. Он был золотой человек, очень башковитый, никогда не поднимал на меня руку, не оскорблял при всех. Много чего умел сделать: собрать велосипед, построить веранду с нуля. Все знали, что Дэн все может и Дэн все умеет.
Мы как-то гуляли в Днепре, меня старший ребенок спрашивает: «Мама, почему тут такие люди довольные?» Я говорю: «Да потому что люди не знают ту ситуацию, которая у нас в душе, от чего мы убежали». Ехали в троллейбусе — зашли четыре мальчишки: стоят, смеются, весело им. А я сижу и думаю: когда-то и я была такая, муж был такой. Не знали, что такое война и как убегать от войны, и что такое, когда ты остался без дома. Когда у тебя ключи лежат в сумке, а ты не можешь этими ключами открыть свой родной дом.
Я сколько с людьми общалась, мне все говорят, что цена жизни твоей и твоих детей — это цена твоего дома. Ты купила свою жизнь своим домом, оставила там все, что нажито — технику, кучу одежды. Я довольна, что у меня дети сейчас счастливы и все с ними хорошо.
Многие говорят, что надо ехать за границу: в Данию, в Польшу, в Швейцарию. Я пока еще не готова к переездам. Как муж говорил: «Если ты уедешь, ты будешь жить всю жизнь на сумках». Я вспоминаю эти слова и начинаю впадать в панику.
А сумки-то — это моя жизнь. В сумках много не унесешь. Но самое главное, жизнь моя — это мои дети, которые бежали от войны. Я не знаю, что дальше со мной будет, но хочу, чтобы дети не знали, что такое война.
Записала: Анна Павлова
Подпишитесь на «Давайте»
Каждый месяц помогаем мирным жителям Украины получать медицинскую помощь, восстанавливать разрушенное имущество и эвакуироваться из зоны боевых действий — все это благодаря тем, кто подписался на ежемесячное пожертвование.


